Erwin
Нет наказания страшнее, чем зимняя ночь, проведенная в полном одиночестве. Настольная лампа задорно подмигивает, намекая на содержимое бутылки коньяка, оставленной здесь N.; в этот раз он убегал чертовски поспешно и не успел допить свое омерзительное пойло, несомненно, порожденное противоестественным союзом дешевого спирта и луковой шелухи и разлитое по бутылкам в какой-нибудь начальством и богом забытой кладовки на заводе Фарбен Индустри. Ты ошибаешься, дорогая лампа, остатки этой отравы я выпил вчера, дождавшись, пока боль, скрутившая внутренности, отупела и отпустила на время, отошла в темный угол комнаты, накрылась потертой портьерой... В этот час меня обступили бывшие любовники. Они имеют обыкновение вылезать из омутов сознания, не дожидаясь приглашений на обед, рассаживаясь вокруг и своими расплывчатыми, поблекшими чертами пытаясь растравить поджившие язвы.
Вот Хайнц - бледно-рыжий Хайнц, молочно-ртутный Хайнц, ни рыба, ни мясо, то ли плоская тонкогубая девочка, то ли бледный, женоподобный мальчик, трудный подросток Хайнц, заводила и бунтарь Хайнц, убежденный коммунист Хайнц, яростный, яркий, язвительный, ядовитый... И тысяча других "я" в его голове, остальные беспокоили его лишь в той степени, в какой он беспокоил их. Солнце - Хайнц, и солнечная система его обожателей, среди которых я получил почетное место Меркурия. Недотрога Хайнц, умевший трахать так, что это больше походило на дисциплинарное наказание или на языческий ритуал поклонения его медной красе. Исчезни, сгинь, рассыпься, я оставил свою орбиту близ тебя тогда, когда ты обзавелся семьей, пивным пузиком и мыслями о пеленках и подогретом молоке. Покойся с миром, проклятый инкуб, мне больше никогда не терять дыхание от твоей шалавой улыбки.
Вот Свен, бедный мальчик Свен, ласковый и нежный, усвоивший на моем примере науку измен, необходимость вранья и то, что кулак - лучшее доказательство привязанности. Солнечный мальчик, запивший горькую, научившийся курить и заменивший университетское образование промискуитетом. Мне очень жаль, Свен. Я надышался ртутными парами Хайнца - пусть он держит перед тобой ответ.
Людвиг. Черный и горячий, как только что отгоревшие угли. Бесстыжий, ловкий, ласковый Людвиг, четко разделявший любовь и постельные экзерсисы, натасканный на то, чтобы доставлять партнеру удовольствие. Людвиг, на витрине которого стоят муляжи, а в складском помещении давно уже умерли голодной смертью стаи мышей.
Никлас, Олаф, Макс - зачем вы здесь? Разве было что-то кроме нескольких ночей с каждым, кроме быстрого, обезличенного спаривания, кроме нескромных касаний рук, кроме поцелуев украдкой? Никлас и Макс уже женаты. Рассыпьтесь, проклятые, я не хочу вспоминать тот безумный год, его стоило бы зачеркнуть огромным пером, вынести за скобки перициклов земного шара.
Ричард - бездарный любовник и подающий надежды артист. Настоящий ариец Риччи, сероглазый и безжалостный как к врагам, так и к друзьям рейха. В первую очередь безжалостный к себе. Ты мне ничего не дал, Ричард, хотя я на тебя рассчитывал - ты оказался полым и смятым, как бумажный пакет, в который хитроумная натура зачем-то вздумала загрузить порцию таланта, не просчитав, что из бесформенной оболочки гениальное содержимое может разве что сочиться по капле из сквозной дыры.
Мартин. По странной причуде судьбы ты не стал женщиной, Мартин - роковой красавицей, которая могла бы будоражить герцогов и лишать принцев ночного сна. Слишком шикарный для меня Мартин, слишком страстный в проявлениях чувств, слишком феминный - то слабое подобие контакта, которое мы наладили, медом смазывало мое самолюбие Казановы, но не вызывало ни малейшего отклика у тела, которое голодало и жажадало мяса, а не изысканных восточных сладостей.
Ещё какие-то слабые, полузабытые тени, ещё чьи-то тихие вздохи и всхлипы, прикосновения когда-то знакомых рук, шепот растревоженного самолюбия, рубцы, наливающиеся и пульсирующие кровью, тысячи ножей в спине и боль от пощечины. Данс макабр. Изломанные тени перегоревших привязанностей на февральском грязном снегу.