Erwin
Воспользовавшись майским деньком, который разулыбался с самого утра и заманчиво пообещал репетицию летнего зноя, ко мне заглянула моя давнишняя знакомая. Дама эта, хоть и вхожа в лучшие дома, чужда каким-либо предрассудкам, поскольку её визитные карточки можно найти как на серебряном подносе в прихожей, хвастающейся лакированным рентгеновским комодом или стульями Чиппендейла, так и на грубом деревянном столе в единственной комнате жалкого домишки какого-нибудь пролетария без рода и племени. Её первый визит не оставляет равнодушным никого: вся гамма эмоций, от паники до негодования, от уныния до недоступных глубин отчаяния, маревом окутывает излишне радушного хозяина. Дама эта настойчива, настойчива до крайности, граничащей с неприличием, однако кто смеет противиться её воле? И вот очень скоро дверь оказывается гостеприимно распахнута, занавеси на окнах зашторены, и несчастный, покорившийся роковой красавице, ждёт, полулёжа в покойном кресле, ждёт, прислушиваясь к многоголосому гулу улицы и стараясь выловить из тысячи шарканий подошв и цоканий каблучков одну-единственную смертоносно четкую ноту, тот самый неизреченный признак её присутствия. Наконец, она здесь, она всё ближе; сердце бедняги заходится в робком протесте, граничащем с наслаждением от самоистязания. Она вплывает в комнату, одетая в пурпур и багрянец, под ней Зверь, тысяча когтей которого впиваются в глаза и уши робкого хозяина дома, раздирают его череп, превращают его нервы трепещущие струны, на которых, будто на изящнейшей арфе, Она, роковая Она наигрывает какой-то вакхический мотив, отдающийся во всем существе человека болью. Зверь вспарывает его нутро и терзает его внутренности, заставляя бесконечно содрогаться в приступах тошноты и извергать то, что ещё некогда было плотью и кровью Христа. Наконец, игра пресыщает роскошную Хищницу, и она оставляет разъятое тело, небрежно кивая на пороге и нежным голосом обещая вернуться в самое ближайшее время.
Эскулап, которому я рассказал эту историю, назвал даму Migraine Ophtalmique. Что же, имя вполне созвучно её нежному и человекоубийственному характеру.
Дорогой дневник, спешу сообщить тебе, что я стоически выдерживаю очередное испытание (третье на этой неделе, проклятье!) и до сих пор даже взглядом не притронулся к ампуле с морфином, которую мне по доброте душевной ссудил, как это называется у наиболее прогрессивной молодежи, наидобрейший барыга N. Нет, нет, по крайней мере, не сегодня. Сегодня мне уже намного лучше, и если глазное яблоко до сих пор кажется обернутым в наждачную бумагу, то это всё проходящее и бренное. Терновый венец, кажется, уже снят с моего недостойного чела, а кровавая муть не застилает взор. В зеркале показывают забавного кунсткамерного уродца с ликом унылым и гротесковым.
Х. говорил, что болезни нервического характера отлично лечатся блудом. Звучит заманчиво, дорогой дневник, но почему за боль сознания должны отвечать сердце и седалище?