23:42 

Erwin
У нас был праздник, дорогой дневник. У нас — таким ненавязчивым образом я плету собственническую паутину, набрасываю ещё одну петлю на коричневого колосса (про природу его ног ни слова). Петелька за петелькой, узел за узлом, и начинает казаться, что мы одной сукровицы: мы, наше высочество (вежливый полупоклон, прямые плечи, кисть правой руки зафиксирована на бедре, очень хорошо) и эти крепыши, дети солнца с бритыми затылками, стальными мускулами, крепкими ловкими пальцами с обкусанными ногтями, словом, со всеми онерами, что делают мужа из мальчика. Праздник — если этим словом можно обозначить годовщину отхода в мир иной очередного безымянного героя, чей затылок, бритый и гладкий, как тестикулы десятилетнего фавна, был армирован кусочком свинца и украшен маленькой алой гвоздикой кровоподтека. Чем страннее и смешнее обстоятельства перехода в мир иной, тем более скорбными кажутся лица наших (опять эта маленькая ложь во спасение) бонз: один в пылу идеологического диспута повержен изделием, находящимся под особым патронажем распятого бога (почему бы плотнику не делать табуретки?), другой героически погиб, защищая гипотетическую девичью честь дамы полусвета, прелестями которой он приторговывал в свободное от боев за счастье национал-социализма время. Хмурятся лбы, поблескивают серо-голубые глаза, даже плечи нет-нет, да теряют свою стальную прямоту, изламываясь под тупым углом: от тупой боли утраты. Мы не забудем, мы не простим, покойся с миром, усопший брат, муж, сын, и меня переполняет экзистенциальная тоска при мысли о том, как много удалось запихнуть в один дешевый, плохо проконопаченный гроб.
Но смерти нет, дорогой дневник. Это утка, глупость, жалкое оправдание отсутствия воображения, если угодно. Я осознаю это только сейчас — сейчас, когда по тускло синеющей через ненадежную обертку кожи вене, по направлению к сердцу рывками продвигаются несколько миллилитров прозрачной, как слеза, жидкости, родившейся на покрытом патиной ложе серебряной ложки от алхимического брака воды и белого горьковатого порошка. Смерти не может существовать, никак не может, потому что и жизнь эта, и облезающая золотушная липа под окном, и лоток цветочницы, у которой в волосах запуталась грязная лента цвета фуксии, и запах бензина, и ядовитое жало занозы на неоштукатуренном подоконнике, и жемчужная капелька на серебряном подвесе, и мой новый любовник, который, отдавая дань монаршеской традиции, на грани эротического намека ввел жало серьги в мою свежепроколотую мочку (было больно - как в первый раз - потом ничего, привык), и звон колокольцев, разливающийся патокой по мостовой, и горизонт, продырявленный заводскими трубами — всё это рассыпется в труху и исчезнет, если я умру, и не останется ничего совсем.

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

L'Étranger

главная